Белла.jpg
   Составители: Б. Мессерер, В. Амирханян
Редактор: В. Амирханян
Фотографии: Ю. Рост, Н. Захарян
Корректоры: В. Беймурзаев, А.Маркарян
Издательство «Дедалус», 2007
формат 84х108/32; стр. 472     

«Я старалась служить переводу, я упивалась переводом. Мне хотелось, чтобы дивная речь другого народа звучала на моем языке, чтобы она была упоительной».
Б. Ахмадулина 

В настоящее издание включены переводы из грузинской, армянской, абхазской и балкарской поэзии, осуществленные Беллой Ахмадулиной, творчество которой стало одним из самых ярких и значительных явлений в русской словесности второй половины XX столетия. Сборник включает в себя также избранные статьи и стихи поэтессы, связанные с Кавказом. 
                         

                                                                                                                                                                                                                                  



«ПОЭЗИЯ, ЯВЛЕННАЯ В ОДНОМ ЛИЦЕ...»

Андрей Битов

Большая слава делает имя словом. Есенин, Пастернак - как бы уже не фамилии, а слова. Слова, которых до них не было, а у нас есть. Восточная традиция, мешая призвание с лаской, оставляет поэту, как вечному общему ребёнку, лишь его имя, уже без фамилии. Так, в любимой Беллой Ахмадулиной Грузии (или в Грузии, столь любящей Беллу Ахмадулину...) звучат слова-имена Шота, Галактион. Дети нации. Их кличут, зовут: где вы? идите скорей сюда, к нам! скучно без вас...
Едва ли не впервые в истории русской поэзии имя ста­ло ёмче фамилии - БЕЛЛА. И это не фамильярность со сто­роны читателей и почитателей. Белла Ахатовна - вот фамильярность, для самых близких.
Слава затмевает. Трудно разобраться, что слышишь, что видишь, что читаешь. Такое облако восторга, размытое по краям, как сквозь слезы. Белла... что это, стихи? лицо? голос? вздор, стойка, повадка?.. Сразу не ответишь. Белла - это... Белла. Признание - род недоумения: неужели такое бывает?Нет, не может быть... Но вот же, вот! Есть, есть... но что же это?
И я - не твой читатель. Смотрю на страницу - а слышу голос. И буква - не вполне буква, и слово - полуначертано: отрывается, отлетает от страницы. Будто ухом видишь, очами слышишь. Смотришь в книгу - слышишь, голос зо­вёт: оборачиваешься, откуда... Нет, показалось, никого...
И читатели твои, и почитатели... Их нет у тебя. Это ты у них. От упоения собственной любовью уже не виден объект её. Кто разглядит за обласканностью одиночество, за высокословием застенчивость, за столь естественным, лёгким, безудержным звучанием немоту и удушье?
Критикам - совсем нечего сказать.
Если сопоставить популярность имени, воздействие об­раза и проникновение в поэзию, Белла Ахмадулина полу­чится не только самый популярный, но и непризнанный поэт. Признанием тоже можно отделаться от поэта, избе­жать той нелёгкой работы души, что вызвана его среди нас явлением.
И впрямь, что уж тут такого популярного, в её стихах? Они сложны, неуловимы, чуть ли не запутанны. Немота, кружение над. Не понимаем - внимаем. Внимаем не этим именно стихам, не этому именно поэту, а чуть ли не самой поэзии, явленной в одном лице. Разглядываем и внимаем. Не просто сложные стихи, но ещё и для узкого круга... О самой Поэзии чуть ли не больше стихов, чем о природе, и уж безусловно больше, чем о любви. О поэтах... Пушкин, Лермонтов, Блок, Мандельштам, Цветаева, Ахматова -лирические герои поэзии Беллы. Страна, переполненная её слушателем и читателем, напоминает зал. Слушает, не дышит, недопонимает, заворожённая музыкой, но воспри­нимает как наследницу. Вот эффект лирики! Всегда для са­мого узкого круга - для одного тебя... и масса внимает, как один человек.
И пока есть человек, через которого так происходит слово, и пока в нас, в каждом и во всех, не пропала способ­ность ему внимать, жива Поэзия, жив и человек, с удивле­нием обнаруживающий, как легко до сих пор пробивается его броня, кора, защитная окраска, обнажая самое безза­щитное, нежное, непобедимое и сильное - душу живу. Как быстро тянется этот росток, как неумолимо, как навст­речу...
«Ни слова о любви! Но я о ней ни слова...»
1987 

НАРАСТАЮЩАЯ ВЗАИМНОСТЬ 

Мне никогда не было понятно, что такое неразделен­ная любовь. Есть люди, которые не любить не могут, а ос­тальных просто нет.
Я трижды признавался письменно Белле в любви; в чет­вертый раз этого делать не буду. Скажу несколько слов о любви самой Беллы. О любви Беллы к Грузии и Кавказу, по­тому что тут нет места ревности.
Не успела Белла полюбить Грузию, как Грузия в нее влюбилась. Это было не трудно: здесь каждый мужчина се­бя уважал.
Это было время анекдота «пальто не надо», когда грузи­ны спускались по ступеням Центрального телеграфа в Москве в распахнутых плащах, как иностранцы, доставая красненькую десятку из нагрудного кармашка, как сто дол­ларов; это было время, когда мы ездили в Грузию как един­ственно доступную нам заграницу, а поэты приезжали туда как в эмиграцию. Невостребованный в безразмерной Рос­сии мог обрести себя в маленькой Грузии - она все еще хра­нила масштаб человека, уважая князей и крестьян, поэтов и сумасшедших.
Естественность и красоту... ну, как было не полюбить Беллу! Нерастраченное или невостребованное рыцарство вздымало доспехи. Окруженная толпой «рыцарей бедных», Белла пала розой к их ногам. Взаимность! Вопрос был лишь в том, у кого ее больше.
Рассказывают так же, что когда Белла впервые уезжала из покоренной ею Грузии, один неподдельный князь, при­поздав, выбирая розы для букета, к ее самолету (трап был уже поднят), пришел в такую ярость, что, растолкав толпу махавших платками вслед самолету соплеменников, пере­бежал летное поле, размахивая букетом, и то ли так высоко подпрыгнул (а был маленького роста), то ли взлетел, как вертолет, и, зависнув в воздухе, надавал по носу ТУ-104 по­щечин этим букетом, чем и стал знаменит, благосклонно принимая в духанах бутылку от поклонников его подвига. Видела ли это Белла из иллюминатора?
Говорят, поэзия непереводима. Грузии, как сладкой ссылке советской эпохи в этом отношении повезло: Пас­тернак, Заболоцкий, Тарковский...
Все они переводили с подстрочника.
После Бараташвили Пастернака, после Важа Пшавела Заболоцкого надо было что-то делать. Не лучше, а другое.
Когда мой друг Резо пытался мне объяснить, что такое Галактион, то терял дар русской речи, которую и любил и чувствовал, и начинал клокотать его стихи, вызывая во мне, как шаман, веру в эти звуки... и надо было для начала выпить бутылку-другую вина, потом, чтобы наступил «свет мертвых» (сумерки), потом, чтобы началась, но не закон­чилась осень, чтобы фонари все были с разбитыми лампоч­ками, а один все-таки горел сквозь проржавевшую листву, и тут, чтобы ни с того ни с сего подул ветерок, породив смерчик на булыжной кривой мостовой, и были это не «бесы разны», но листья... и тогда вдруг прерывался грузинский клекот и внезапно, как споткнувшись, грубо прорывалась родная русская речь: «Вот это Галактион!» - произносил он, взглядом указывая на то, что к нам подступило. И я вдруг не только верил, но и понимал Галактиона.
Вот это был перевод, так перевод!
Мне кажется, что это единственный путь. Им и пошла Белла.
Она переводила с любви, а не с подстрочника: Галакти­он, Симон, Отар...
В этом томе вы найдете достойные тому подтвержде­ния.
Не ленюсь - не хочу и не могу теоретизировать здесь о проблемах и трудностях перевода. Лучше меня, как бы я ни старался, об этом высказалась сама Белла - обязательно прочтите ее суждения не в качестве приложения, а как пре­восходную русскую прозу, писанную без подстрочника, на родном языке. 

13 декабря 2006