Источник:  Жан Бодрийяр "В тени молчаливого большинства или конец социального", издательство Уральского университета, Екатеринбург, 2000г., перевод с французского Н.В. Суслова; Paris, Editions Denoel, 1982.  

 

Фрагменты книги

В тени молчаливого большинства…

            Всё хаотическое скопление социального вращается вокруг этого пористого объекта, этой одновре­менно непроницаемой и прозрачной реальности, этого ничто - вокруг масс. Магический хрус­тальный шар статистики, они, наподобие мате­рии и природных стихий, «пронизаны токами и течениями». Именно так, по меньшей мере, мы их себе представляем. Они могут быть «намагни­чены» - социальное окружает их, выступая в качестве статического электричества, но боль­шую часть времени они образуют «массу» в прямом значении слова, иначе говоря, всё электричество социального и политического они поглощают и нейтрализуют безвозвратно. Они не являются ни хорошими проводниками поли­тического, ни хорошими проводниками социаль­ного, ни хорошими проводниками смысла вообще. Всё их пронизывает, всё их намагничи­вает, но всё здесь и рассеивается, не оставляя никаких следов. И призыв к массам, в сущности, всегда остаётся без ответа. Они не излучают, а, напротив, поглощают всё излучение периферических созвездий Государства, Истории, Культуры, Смысла. Они суть инерция, могущество инерции, власть нейтрального. Именно в этом смысле масса выступает характеристикой нашей современности — как явление в высшей степени имплозивное, не осваиваемое никакой традиционной практикой и никакой традиционной теорией, а может быть, и вообще любой практикой и любой теорией.

            Воображению массы представляются колеблющими­ся где-то между пассивностью и необузданной спонтанностью, но всякий раз как энергия потенциальная, как запас социального и соци­альной активности: сегодня они - безмолвный объект, завтра, когда возьмут слово и перестанут быть «молчаливым большинством», - главное действующее лицо истории. Однако истории, достойной описания, — ни прошлого, ни будущего — массы как раз и не имеют. Они не имеют ни скрытых сил, которые бы высвобождались, ни устремлений, которые должны были бы реализовываться. Их сила является актуальной, она здесь вся целиком, и это сила их молчания. Сила поглощения и нейтрализации, отныне превосхо­дящая все силы, на массы воздействующие. Специфическая сила инертного, принцип функ­ционирования [l’efficace] которой чужд прин­ципу функционирования всех схем производ­ства, распространения и расширения, лежащих в основе нашего воображения, в том числе и воображения, намеренного эти схемы разру­шить. Недопустимая и непостижимая фигура имплозии (возникает вопрос: применимо ли к имплозии слово «процесс»?), о которую споты­каются все наши рассудочные системы и против которой они с упорством восстают, активизаци­ей всех значений, вспышкой игры всех означаю­щих маскируя главное - крушение смысла.

            В вакууме социального перемещаются промежуточ­ные объекты и кристаллические скопления, которые кружатся и сталкиваются друг с другом в рассудочном поле ясного и тёмного. Такова масса, соединённые пустотой индивидуальные частицы, обрывки социального и распространяе­мые средствами информации импульсы: непро­ницаемая туманность, возрастающая плотность которой поглощает все окрестные потоки энер­гии и световые пучки, чтобы рухнуть в конце концов под собственной тяжестью. Чёрная дыра, куда проваливается социальное.

            Итак, полная противоположность тому, что обознача­ется как «социологическое». Социология в состоянии лишь описывать экспансию социаль­ного и её перипетии. Она существует лишь благодаря позитивному и безоговорочному допущению социального. Устранение, имплозия социального от неё ускользают. Предположение смерти социального есть также и предположе­ние её собственной смерти.

            Термином «масса» выражено не понятие. За этим без конца используемым в политической демагогии словом стоит рыхлое, вязкое, люмпенаналитическое представление. Верная себе социология будет пытаться преодолеть его ограниченность, используя «более тонкие» категории социо-профессионального и классового, понятие культурного статуса и т. д. Стратегия ошибочная: бродя вокруг этих рыхлых и некритических (как некогда «мана») представлений, можно пойти дальше, чем умная и критическая социология. Впрочем, задним числом оказывается, что и понятия класса, социальных отношений, власти, статуса, институции и само понятие социального, все эти слишком ясные, составляющие славу узаконенных наук понятия, тоже всегда были только смутными представлениями, на которых, однако, остановились с тайной целью оградить определённый код от анализа.

            Стремление уточнить содержание термина «масса» поистине нелепо - это попытка придать смысл тому, что его не имеет. Говорят: «масса трудя­щихся». Но масса никогда не является ни массой трудящихся, ни массой какого-либо другого социального субъекта или объекта. «Крестьянс­кие массы» старого времени массами как раз и не были: массу составляют лишь те, кто свобо­ден от своих символических обязанностей, «отсетчен» [«resilies»] (пойман в бесконеч­ные «сети») и кому предназначено быть уже только многоликим результатом [terminal] функционирования тех самых моделей, которым не удаётся их интегрировать и которые в конце концов предъявляют их лишь в качестве статис­тических остатков. Масса не обладает ни атрибу­том, ни предикатом, ни качеством, ни референ­цией. Именно в этом состоит её определённость, или радикальная неопределённость. Она не имеет социологической «реальности». У неё нет ничего общего с каким-либо реальным населе­нием, какой-либо корпорацией, какой-либо особой социальной совокупностью. Любая попытка её квалификации является всего лишь усилием отдать её в руки социологии и оторвать от той неразличимости, которая не есть даже неразличимость равнозначности (бесконечная сумма равнозначных индивидов 1+1+1+1 - это её социологическое определение), но выступает неразличимостью нейтрального, то есть ни того, ни другого (ne-uter).

            Полярности одного и другого в массе больше нет. Именно этим создаются данная пустота и разрушительная мощь, которую масса испытывает на всех системах, живущих расхождением и разли­чием полюсов (двух или - в системах более сложных - множества). Именно этим определя­ется то, что здесь невозможен обмен смысла­ми - они тут же рассеиваются, подобно тому как рассеиваются в пустоте атомы. Именно по этой причине в массе невозможно также и отчуждение - здесь больше не существуют ни один, ни другой.

            Масса, лишённая слова, которая всегда распростёрта перед держателями слова, лишёнными истории. Восхитительный союз тех, кому нечего сказать, и масс, которые не говорят. Неподъёмное ничто всех дискурсов. Ни истерии, ни потенциального фашизма — уходящая в бездну симуляция всех потерянных систем референций. Чёрный ящик всей невостребованной референциальности, всех неизвлечённых смыслов, невозможной истории, ускользающих наборов представле­ний, - масса есть то, что остаётся, когда социаль­ное забыто окончательно.

            Что касается невозможности распространить здесь смысл, то лучший пример тому - пример Бога. Массы приняли во внимание только его образ, но никак не Идею. Они никогда не были затрону­ты ни Идеей Божественного, которая осталась предметом заботы клириков, ни проблемами греха и личного спасения. То, что их привлекло, это феерия мучеников и святых, феерии страш­ного суда и пляски смерти, это чудеса, это церковные театрализованные представления и церемониал, это имманентность ритуального вопреки трансцендентности Идеи. Они были язычниками - они, верные себе, ими и оста­лись, никак не тревожимые мыслями о Высшей Инстанции и довольствуясь иконами, суеверия­ми и дьяволом. Практика падения по сравнению с духовным возвышением в вере? Пожалуй, даже и так. Плоской ритуальностью и оскверняющей имитацией разрушать категорический императив морали и веры, величественный императив всегда отвергавшегося ими смысла - это в их манере. И дело не в том, что они не смогли выйти к высшему свету религии, - они его проигнорировали. Они не прочь умереть за веру, - за святое дело, за идола. Но трансцендентность, но связанные с ней напряжённое ожидание [le suspens], отсроченность [difference], терпение, аскезу - то высокое, с чего начинает­ся религия, они не признают. Царство Божие для масс всегда уже заранее существовало здесь, на земле — в языческой имманентности икон, в спектакле, который устроила из него Церковь. Невероятный отход от сути религиоз­ного. Массы растворили религию в переживании чудес и представлений - это единственный их религиозный опыт.

            Одна и та же участь постигла все великие схемы разума. Им довелось обрести себя и следовать своему историческому предназначению только на узких горных тропах социальности, удержива­ющей смысл (и прежде всего смысл соци­альный); но в массы они внедрились, по суще­ству, лишь в искажённом виде, ценой крайней деформации. Так обстояло дело и с Разумом историческим, и с Разумом политическим, и с Разумом культурным, и с Разумом революцион­ным; так обстояло дело и с самим Разумом социального - самым для нас интересным, поскольку,казалось бы,уж он-то в массах укоренён и, более того, именно он и породил их в процессе своей эволюции. Являются ли массы «зеркалом социального»? Нет, они не отражают социальное. Но они и не отражаются в нём - зеркало социального разбивается от столкнове­ния с ними.

            Этот образ всё-таки не точен, ибо снова наводит на мысль о полноте субстанции, глухом сопротивлении. Массы, однако, функционируют скорее как гигантская чёрная дыра, безжалостно отклоняю­щая, изгибающая и искривляющая все потоки энергии и световые излучения, которые с ней сближаются. Как имплозивная сфера ускоряюще­гося пространственного искривления, где все измерения вгибаются внутрь самих себя и свёрты­ваются в ничто, оставляя позади себя такое место, где может происходить только поглощение.

Пучина, в которой исчезает смысл

            Следовательно, исчезает информация. Каким бы ни было её содержание: политическим, педагогическим, культурным, именно она обязана передавать смысл, удерживать массы в поле смысла. Бесконечные морализаторские призывы к информированию: гарантировать массам высокую степень осведомлённости, обеспечить им полно­ценную социализацию, повысить их культурный уровень и т. д. - диктуются исключительно логикой производства здравомыслия. В этих призывах, однако, нет никакого толка - рацио­нальная коммуникация и массы несовместимы. Массам преподносят смысл, а они жаждут зрели­ща. Убедить их в необходимости серьёзного подхода к содержанию или хотя бы к коду сообще­ния не удалось никакими усилиями. Массам вручают послания, а они интересуются лишь знаковостью. Массы - это те, кто ослеплён игрой символов и порабощён стереотипами, это те, кто воспримет всё, что угодно, лишь бы это оказалось зрелищным. Не приемлют массы лишь «диалекти­ку» смысла. И утверждать, что относительно него кто-то вводит их в заблуждение, нет никаких оснований. Для производителей смысла такое во всех отношениях далёкое от истины предположе­ние, конечно, удобно - предоставленные сами себе, массы якобы всё же стремятся к естественно­му свету разума. В действительности, однако, всё обстоит как раз наоборот: именно будучи «свобод­ными», они и противопоставляют свой отказ от смысла и жажду зрелищ диктату здравомыслия. Этого принудительного просвечивания, этого политического давления они опасаются, как смерти. Они чувствуют, что за полной гегемонией смысла стоит террор схематизации, и, насколько могут, сопротивляются ему, переводя все артику­лированные дискурсы в плоскость иррациональ­ного и безосновного, туда, где никакие знаки смыслом уже не обладают и где любой из них тратит свои силы на то, чтобы завораживать и околдовывать, - в плоскость зрелищного. Ещё раз: дело не в том, будто они кем-то дезориентиро­ваны, - дело в их внутренней потребности, экспрессивной и позитивной контрстратегии, в работе по поглощению и уничтожению культуры, знания, власти, социального. Работе, идущей с незапамятных времён, но сегодня развернувшейся в полную силу. В контексте такого рода глубоко разрушительного поведения масс смысл неизбеж­но предстаёт как нечто совершенно противопо­ложное тому, чем он казался ранее: отныне это не воплощение духовной силы наших обществ, под контролем которой рано или поздно оказывает­ся даже и то, что пока от неё ускользает, - теперь это, наоборот, только неясно очерченное и мимолётное явление, эффект, своим возникно­вением обязанный уникальной пространствен­ной перспективе, сложившейся в данный момент времени (История, Власть и т. д.); и он, этот по-новому представший смысл, всегда затрагивает, по существу, только самую малую часть наших «обществ», да и то лишь внешним образом. Сказанное верно также и для уровня индивидов: проводниками смысла нам дано быть не иначе как от случая к случаю - в сущности же мы образуем самую настоящую массу, большую часть времени находящуюся в состоянии некон­тролируемого страха или смутной тревоги, по эту или по ту сторону здравомыслия.

            Но этот новый взгляд на массы требует, чтобы мы пересмотрели всё, что о них до сих пор говори­лось.

            Возьмём один из множества примеров пренебреже­ния смыслом, красноречиво характеризующий молчаливую пассивность.

            В ночь экстрадиции Клауса Круассана телевидение транслирует матч сборной Франции в отбороч­ных соревнованиях чемпионата мира по футбо­лу. Несколько сотен человек участвуют в демон­страции перед тюрьмой Санте, несколько адвокатов заняты разъездами по ночному городу, двадцать миллионов граждан проводят свой вечер перед экраном телевизора. Победа Фран­ции вызывает всеобщее ликование. Просвещён­ные умы ошеломлены и возмущены столь вызы­вающим безразличием. Монд пишет: «21 час. В это время немецкий адвокат был уже вывезен из Санте. Через несколько минут Рошто забьёт первый гол». Мелодрама негодования. И ника­кого серьёзного анализа того, в чём же состоит тайна этой индифферентности. Постоянная ссылка на одно и то же: власть манипулирует массами, массы одурманены футболом. Получа­ется, что это безразличие не обязательно, для характеристики масс самих по себе оно ничего не значит. У «молчаливого большинства», иными словами, нет даже его индифферентности, и уличать и обвинять его в ней можно лишь после того, как власть всё же склонит его к апатии.

            Но сколько, однако, презрения в этом взгляде на массы! Считается, что, будучи дезориентирован­ными, собственной линии поведения они иметь не могут. Правда, время от времени они якобы всё же погружаются в родную для себя револю­ционную стихию, благодаря чему «разумность их собственной воли» ими так или иначе осознаёт­ся. Но в остальных случаях, как полагают, надо молить Господа, чтобы он хранил нас от их молчания и их инертности. А ведь именно это безразличие и необходимо было бы по-настоя­щему проанализировать. Вместо того, чтобы рассматривать его как следствие, результат действия своего рода белой магии, постоянно отвращающей, отводящей толпы от их природ­ной революционности, нужно было бы взять его как нечто самостоятельное, в его собственной позитивной силе.

            И почему, собственно говоря, это отвлечение масс от революционности удаётся? Не стоит ли заду­маться над тем странным обстоятельством, что после многочисленных революций и сто- или даже двухсотлетнего обучения масс политике, несмотря на активность газет, профсоюзов, партий, интеллигенции - всех сил, призванных воспитывать и мобилизовывать население, всё ещё (а точно такой же ситуация будет и через десять, и через двадцать лет) только лишь тысяча человек готова к действию, тогда как двадцать миллионов остаются пассивными - и не только пассивными, но и открыто, совер­шенно откровенно и с лёгким сердцем, без всяких колебаний ставящими футбольный матч выше человеческой и политической драмы? Любопытно, что этот и подобные факты никогда не настораживали аналитиков - эти факты, наоборот, воспринимаются ими как подтвержде­ние устоявшегося мнения, будто власть всемогу­ща в манипулировании массами, а массы под её воздействием, со своей стороны, находятся в состоянии какой-то невообразимой комы. Однако в действительности ни того ни другого нет, и то и другое лишь видимость: власть ничем не манипулирует, массы не сбиты с толку и не введены в заблуждение. Власть слишком уж торопится некоторую долю вины за чудовищную обработку масс возложить на футбол, а большую часть ответственности за это дьявольское дело взять на себя. Она ни в коем случае не хочет расставаться с иллюзией своей силы и замечать обстоятельство куда более опасное, чем нега­тивные последствия её, как ей кажется, тоталь­ного влияния на население: безразличие масс относится к их сущности, это их единственная практика, и говорить о какой-либо другой, подлинной, а значит и оплакивать то, что масса­ми якобы утрачено, бессмысленно. Коллектив­ная изворотливость в нежелании разделять те высокие идеалы, к воплощению которых их призывают, - это лежит на поверхности, и, тем не менее, именно это и только это делает массы массами.

            Массы ориентированы не на высшие цели. Разумнее всего признать данный факт и согласиться с тем, что любая революционная надежда, любое упование на социальное и на социальные изменения так и остаются надеждой и уповани­ем исключительно по одной причине: массы уходят, самыми непостижимыми способами уклоняются от идеалов. Разумнее всего - вслед за Фрейдом, осуществившим подобную процеду­ру при исследовании строя психического, - именно этот осадок, это мутное отложение, этот не анализировавшийся и, возможно, вообще не поддающийся анализу слой разлагающихся остатков смысла и рассматривать в качестве ничем не обусловленной данности, из которой необходимо исходить. (Вполне понятно, почему такого рода решительно меняющий точку отсчё­та коперниканский переворот до сих пор не произошёл в исследованиях мира политическо­го - для воззрений на политическое он чреват самыми глобальными потрясениями.)

 Возвышение и падение политики

 

            По крайней мере со времени Великой французской революции политика и социальное предстают как нечто нераздельное, как созвездия-близнецы, так или иначе находящиеся в поле притяжения экономики. Эта их тесная связь обнаруживается и в наше время, однако весьма своеобразно - в одновременности их заката.

            Сначала, в эпоху Возрождения, когда она возникает, когда внезапно выходит из сферы религиозного и церковного, чтобы заявить о себе как таковой голосом Макиавелли, политика есть лишь чистая игра знаков, чистая стратегия, не обременяющая себя никакой социальной или исторической «истиной», но, напротив, играющая на её отсут­ствии (точно так же позднее светская стратегия иезуитов будет играть на отсутствии Бога). Политическое пространство в начале своего существования - явление того же порядка, что и пространство ренессансного механического театра или изобретённой в это же время в живописи перспективы. Форма является формой игры, а не системой представления, семиургией и стратегией, а не идеологией - она предполагает виртуозность, но никак не истину (такая игра, цепь ухищрений и их результат, изображена Бальтасаром Грасианом в его Придворном). Цинизм и имморализм макиавеллиевской политики связаны не с неразборчивос­тью в выборе средств, на чём настаивает крайне грубая её интерпретация: их надо искать в свободном обращении с целями. Цинизм и близнецы, так или иначе находящиеся в поле притяжения экономики. Эта их тесная связь обнаруживается и в наше время, однако весьма своеобразно - в одновременности их заката.

            Но начиная с XVIII века, и особенно с Революции, направленность политического решительно меняется. Оно берёт на себя функцию выраже­ния социального, социальное становится его содержанием. Политическое теперь - это представление, над игрой властвуют механизмы репрезентации (аналогичным образом эволюци­онируют и театр - он оказывается театром представления, и пространство перспективы - из пространства машинерии [machinerie], каким оно было первоначально, оно превращается в место фиксации истины пространства и истины репрезентации). Политическая сцена отныне отсылает к фундаментальному означаемому: народу, воле населения и т. д. На этот раз на неё выходят уже не чистые знаки, но смыслы: от политического действия требуется, чтобы оно как можно лучше изображало стоящую за ней реальность, чтобы оно было прозрачным, чтобы оно было нравственным и соответствовало социальному идеалу правильной репрезента­ции. И тем не менее равновесие между соб­ственной сферой политического и силами, в ней отражающимися: социальным, историчес­ким, экономическим - будет сохраняться довольно долго. Так во всяком случае обстоит дело на протяжении золотого века буржуаз­ных представительных систем (то есть в эпоху конституционности: Англия XVIII века. Соеди­нённые Штаты Америки, Франция периода буржуазных революций, Европа 1848 года). Конец политики, её собственной энергии наступа­ет с возникновением и распространением марксизма. Начинается эра полной гегемонии социального и экономического, и политичес­кому остаётся быть лишь зеркалом - отраже­нием социального в областях законодатель­ства, институциональное и исполнительной власти. Насколько возрастает господство социального, настолько теряет в самостоя­тельности политическое.

            Если для либеральной мысли характерна своего рода ностальгия по диалектическому равнове­сию между этими двумя сферами, то мысль социалистическая, революционная решитель­но настаивает на том, что придёт время, когда политическое исчезнет, растворится в полнос­тью прозрачном социальном. Социальное овладело политическим. Но теперь, став всеобщим и всепоглощающим, низведя политическое до нулевой степени его суще­ствования, превратившись в абсолютное исходное основание, будучи вездесущим, то есть проникая во все щели физического и менталь­ного пространства, - сохраняется ли оно ещё как таковое? Нет, эта новая его форма свиде­тельствует о его конце: его энергия обращена против самой себя, его специфика исчезает, его исторической и логической определённос­ти больше не существует. Утверждается нечто, в чём рассеивается не только политическое — его участь постигает и само социальное. У социального больше нет имени. Вперёд выступает анонимность. Масса. Массы.